Игорь Лощилов (loshch) wrote in alt_lit,
Игорь Лощилов
loshch
alt_lit

Андрей Сергеев

МАРАМОРОШ
Поэма


      Все теперь по Москве: не вступишь – прощай весы. И не то беда, что вступил – все там будут, – а то, что в партии пьют. И помолиться за тебя неудобно.
      На горе из кустов Ривка помешанная зовет:
      – Дядя Георге, когда на Москву поезд?
      – Откуда мне знать?
      – Ты ж на железной дороге!

      Идет Марюкин отец пьяный домой, тоскует. Два часа на носу. Над Говерлой звезда зажглась, одна, как свеча, не к добру.
      Так и есть: дорога уже не ведет. Впереди вода, слева вода, справа тоже вода, сзади, где только шел, обратно вода. Не должно быть воды на горе!

      Дома мама с Марюкой изводятся – нет отца, хоть ищи. А как искать? Не на улице ночью страшно, в своей ограде. Вчера отец подбивал Марюку:
      – До помидор дойдешь – десять рублей дам. Марюке деньги вот как нужны: язык до Тячева доведет, а до Хуса – плати. Но не идти же ради десятки ночью на огород!
      (Хус, конечно, не Хус, немножко не так, но все говорят: Хус, чтобы русских не обижать, хотя русских в Солотчине нет и не было).

      С петухами мама с Марюкой смотрят – колодезный журавль сам собою качается. Ходит бадья вверх-вниз, в бадье отец спит. Стали будить – добудись тут!
      Попа к отцу теперь не позвать. Хорошо, есть бобыль, дед Жован, он разное может. Отнесла ему мама новые ватные шаровары, а он в них харк! – и скорей в солекопню плевок смывать. Бросил в соленую лужу, сверху опять присолил. Натянул на себя, согласился:
      – Поедем в Италию.
      Дома отцу петухом крикнул в ухо, потом в другое. Проснулся отец – ничего не помнит. Помнит одно, что вступил и пить теперь должен.

      Все теперь по Москве, а Москва – она где? Никто не знает, и Ривке помешанной не узнать, хоть весь мир спроси, хоть столетнюю бабку Марию – баба разное знает и хвост у нее обезьяний.
      Бегут за Марией по Тячевской мальчишки, а может, девчонки, кричат:
      – Ведь-ма, ведь-ма! – и за хвост норовят ухватить. Она их черными юбками отрясает, а после с порога глядит дурным глазом.

      Из-за Москвы в Солотчине полдень теперь в два часа. А все случается в полдень. Марюка на часики глянула, вспомнила:
      – Домой пора, два часа... – и тут же Дица далеким голосом зазвенел:
      – Помогийть, помогийть, тону... –
      Друг его Гипа, как был в новых брюках, бултых в Тису, да как бросится – нет, не к Дице, на ту сторону, там и пропал в камышах.
      А Дица звенит комаром:
      – Тону, тону, тону –
      И плывет ногами вперед, головой воду черпает. В корни у берега врос ногами – не оторвать, голова под воду ушла.

      Тот же час и столетняя баба Мария душу свою отдала – Богу, а может, не Богу.
      Увидали мальчишки – осела она на пороге, и хвост обезьяний сухим корешком из-под юбок выкатился – хватай кто смелый! И смерклось вдруг, и град без дождя помидоры побил. Не Дица это, тут баба Мария.

            Хоронить бабу – не труд, хвалиться некому, да и поп не к селу. Поворчал дед Жован, утешил:
      – Может, поедешь в Италию.
      И зарыли Марию – авось успокоится.

      Не то с Дицей: отец.
      Когда сосед дом строил, отец свой по камешку разобрал, чтоб фундамент узорами, как у соседа.
      И чтобы все по Москве, поставил в горнице ванну из самого Хуса и к ней – электрический кипятильник, как граната, но белый, фаянсовый, изнутри спираль выдвигается, от немцев остался.

      Хус ничего себе, тоже столица. Жупа его – если по старому – не в обхват, на двух берегах Тисы, и за границей должны слушаться, но не слушаются, потому что граница.
      Не успел отец Дицы крышу покрыть и в ванную залезть – как сына пора провожать.
      Отцу – только бы похвалиться.
      Сыну купил на похороны невесту самую лучшую. Кто лучше Марюки?
      Отец у нее весовщик на железной дороге, деньги десятками считает, дочь обучает в Шишгороде.
      И Марюка сама ничего – кто добрее в Солотчине, кто красивей? Такой не грех Мариорой зваться– да это в городе можно, здесь засмеют.

      Дица-то ей не парень.
      Марюкина парня не знает.
      То есть, все его знают, не знают: что он Марюкин.
      Потому что это мадьяр Хорват Атгала, а за мадьяра родные голову оторвут.
      Конечно, мадьяры ребята культурные и по-румынски умеют. Правда, румыны тоже могут го-ихнему, но если придется, кличут мадьяр по-русски.
      Дед Жован мадьяра в Италию не позовет.

      Всё теперь по Москве, а Москва – она всюду.
      Загнали Марюкина парня в армию, спасибо, не далеко, в хусскую жупу. То Марюка к нему в Хус съездит, то он к ней в Солотчин по-разному прибежит. Хус – не Тячев, не ближний свет...
      Велика Хусская жупа, а если взять еще больше, получится Мараморош. Лектор болтал: Мараморос – орос по-мадьярскому – русский. Русских в Хусе полно, каждая собака брешет:
      – Я русская.
      А в тридцать девятом году там была Украина. Братья Августин и Максимилиан Волошины воевали со всем светом – и с Москвой, и с мадьярами, и со словаками. Кто победил – не понять. Вроде бы, не они, а вроде бы, и они: Украина так и осталась. Да черт с ней! Вот что не ясно: кто когда мадьяр спрашивал, как назвать жупу?

      Стоит Марюка у гроба, шапка на ней невестина, черная, шитая, сзади две ленты. В гробе – Дица, ноги ковдрой покрыты, чтобы корней не видать – так приросли, что рубить пришлось.
      Народу идет – от Тячева. Гости в ограде, за оградой – баба Мария ходит, чего-то просит. Всегда просила – теперь-то чего бояться? Да и время не два часа. Поп Поп пришел, молитву прочел, поклонился Солотчину:
      – Простить Дице грехи его, вольные и невольные. А какие у Дицы грехи? С мадьярами разве дрался – так кто не дрался? Румыны ребята грубые.

      Из людей Ривка помешанная выступает, на голове коробка от торта, сзади ленты черные, матросские, с якорями – тоже невеста,
      – Здравствуй, поп Поп, сына тебе родила я, а до сих пор все невеста!
      Поп Поп краснеет, бледнеет, смирный такой человек, вдовец, девок бегает. Сына у него два взрослых – один в армии, другой в лагере – какой тут еще сын? И, Ривка жидовской веры.
      – Не бойся, поп Поп, не твоя я невеста. Я Хрущева невеста, только все до Москвы не доеду!

      Надоело Марюке у гроба плакать, глянула незаметно на часики: два часа...
      Всех растолкал, прибежал Типа, мокрый, без новых брюк.
      Как на той стороне пропал – оказался в корчме, сунул десятку с Лениным – ниоткуда двое одетых в одно: пограничники. Увели, новые брюки забрали.

      Увидел Гипа Марюку, кричит:
      – Невеста, пляши со мной! – и деньги из рукава сыпет.
      Гипа на брошенных солекопнях шофер. Там под землей приезжих от астмы удушьем лечат. Бедные не приезжают. Гипа всегда деньги считает десятками. Но теперь-то они откуда? За границей забрали все!
      Сыпет Гипа десятками, требует:
      – Мазурку! Танец невесты!
      Тут же из-под земли двое цыган, толстый и важный. Толстый на брюхе аккордеон пробует, зубы скалит. Важный скрипку к плечу ладит, вдоль носа смотрит, людей не видит.
      Гипа столько насыпал: что похороны перекупил – теперь у него свадьба. Дице глаза закрыл десятками, кличет Марюку:
      – Пляши! – и она отказать не смеет: куплена и перекуплена.

      Вдруг собака большая, какой никогда не было, прыг на Гицу – свалила! Зубы скалит, но не грызет. Не грызет – значит, это Аттила из Хуса на помощь пришел, а не грызет потому, что мадьяры ребята культурные.
      Все молчат, как заснули.
      Один поп Поп не заснул, добрый такой человек – перекрестил Гицу с собакой, перекрестил людей – цыгане под землю ушли, собака пропала, Гица бежать – за ним отец с топором до Тячева гонится.

      – Омойте грехи, – просит поп Поп.
      Всех он перекрестил, как всегда, обо всех подумал, себя одного забыл. Воздел он очи горе, опустил – и конец.
      Под ногами монета белеет, до середины разрублена. Глядит на нее поп Поп,, оторваться не может. Бородатый мужик с монеты косится, зовет. Гнется поп Поп к земле, словно тянут его.

      Из людей ривкин отец без страха выскочил, весь трясется:
      – Йивочка, Йивочка, пойдем домой, ехать надо.
      – Я не Ривка теперь, я Ривкуца. Погоди вот, вернусь из Москвы, всех вас, жидов, пиф-паф!
      Мама Дицы скорей в дом – грехи отмывать. Залезла в полную ванну, кипятильник включила, бросила перед собой...

      А Марюкин отец сидит сзади людей и пьет – теперь ему надо пить. Пожалел его. дед Жован:
      – Пропадешь, человек добрый, поедем в Италию, – и увел.

      Гости толпами разбегаются.
      Один поп Поп стоит, скрючился: с места ему не сойти.

      Бежит Марюка домой через кладбище. В могилке младенчик взныл: зарыли, видать, некрещеного, а без имени в рай не берут. Марюка скорей десятку пополам и через плечо:
      – Не плачь, Васику.

      И дома покоя нет, с улицы баба Мария просит:
      – Марюка, ты добрая, выставь тазик с шампунем – косматую не пускают.
      – Куда не пускают?
      – Откуда мне знать? Может, в Италию. Просит, а никого – только пыль под луной, желтая, как свеча. На желтую пыль Марюка поставила тазик с шампунем, маму к себе позвала.
      Заперли дверь, легли – сквозь дверь Дица идет, корни в ногах путаются:
      – Где тут моя невеста? – глаза закрыты десятками, желтый, теплый и скользкий, отодвинул мать – и к Марюке.
      В ограде цыгане грянули, собака в дверь заскреблась. Мама Дицу перекрестила – ничего, пропал.

      Над Говерлой звезда погасла.
      Соседский петух пропел.
      Монета с мордой рассыпалась.
      Распрямился поп Поп. Людей никого не увидел – себя благословил. Слышит – дурным несет. Заглянул в горницу – мама Дицы в ванне кипит, разварилась вся.
      Грехи, грехи в Солотчине, а омыть их никто не умеет.

1973
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic
    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment